СИНДРОМ БАБОЧКИ. Главы из повести

Смертоносная бабочка

(О новой повести Дмитрия Дарина)


Три обстоятельства подогревают мой интерес к этой повести.

 Во-первых, литературный   авторитет, наработанный Дариным (за что избрали его координатором Фестивального движения "Осиянная Русь").

  Во-вторых, уникальная фактура повести (по медицинским деталям консультировала автора заведующая отделением новорожденных университетской клинической больницы, отличник здравоохранения Ольга Паршикова (за что выразил Дарин ей благодарность).

  И в-третьих, сам сюжет, общественно-психологическая значимость его особенно важна для меня при осмыслении теперешнего непредсказуемо-поворотного этапа мировой истории, который аналогов не имеет.

Хотя, кажется, люди уже испытали всё, что можно вообразить.

  Кровавый век мировых войн. Остервенение революций и агрессий. Остервенение войны холодной, в которую отпятилось человечество от ядерного самоубийства.

  Если что-то подобное опять нависнет, - увы, мы знаем этому цену. Как будет оплачена вспыхнувшая теперь ненависть «цветных» рас к «белому» миллиарду? Чем обернётся очередное переселение народов, брезжущее в потоке беженцев… Есть ли альтернатива этому опустошению путей и судеб?

 Это опустошение – тысячелетний опыт. Или война, или подготовка к войне, или послевоенная попытка залечить душу и вернуться к себе… Да к себе ли? А если война так переворачивает весь мир, что от былых народов ничего не остается – ни имени, ни памяти, и оборачивается это не возвращением к себе, а падением в небытие…

 Неужели опять?! Но разве десятилетия относительно мирного сосуществования народов, чей опыт до того отсчитывался от войны, не говорит ли о том, что можно жить и иначе - отсчитывая бытие от мирного благоденствия?

Да такого и не было спокон веку.

А теперь? Получается это или нет?

К пятнадцати годам вчерашние малолетки не знают, куда деваться от этого благоденствия, они изнемогают от клубящейся энергии и сбиваются в уличные банды, чтобы как-то обратить на себя внимание.

Какое внимание? Уголовно-наказуемое? Да уж лучше гульба!

Вот гульба-то и подстерегает нас в этом благоденствии! Гульба – а не государственный порядок! Гульба – а не таинство брака! Смешанные пары! И никакой заботы о рождающихся детях! Количество новорожденных, которых подбрасывают на пороги роддомов, становится проблемой. Хорошо ещё, что не на свалку! Даже в военное время не было такого количества брошенных сирот, - да то было военное время, а теперь  в очередь на соцобеспечение приходится ставить новорождённых, о родителях которых «ничего не известно», кроме того, что родители гуляют.

В конце концов это небрежение к новорожденным опускается к «началу начал», то есть порча начинает сказываться уже на утробном развитии. Рождается существо, а жить нормально не способно.

Как это называется у медиков?

Буллезный эпидермолиз. Тяжелый токсикоз, отслойка плаценты на раннем сроке.

Человечество  чует, как с него сходит кожа…

Что видит автор повести, прикоснувшийся к этой беде?

Глаза матерей, отказывающихся от своих больных детей.

Что с этим делать?

Неведомо. Болезнь - врожденная и неизлечимая.

Но тогда: кто виноват?

Кто-то должен ответить за это горе.  На кого-то нужно это всё сбросить.

На Бога?

Бог - в каком сознании был, чтобы дать ребенку такую болезнь? Нет, не болезнь, болезнь – это то, что можно вылечить. А это дефект, это наказание…, но за что, за что?.. 

За грех благополучия?

Господь крест по силам дает, это всегда было известно. Это матушка с детства говорила.

Да матушка-то это говорила, когда военное время всех корежило? И лечили тогда – от ран, полученных на поле боя. От голодной немощи. От сиротского отчаяния…

А как лечить людей от гульбы благополучия?

Отечественный способ лечения хорошо известен:

Когда мужчина не знает, что делать, он пьёт. Будто узнает что-то, когда напьётся. Ему так легче ничего не делать…, ну и виноватых искать – с бутылкой сподручней. А что он может? Медицина, наука почти ничего не может. Остается одно – пить…

Так и это не помогает! Тысячи лет помогало, а теперь…

- Насильно пьян не будешь.

Что же получается? Благоденствие – путь к вырождению?!  Проще было, когда всё определяла агрессивная природа человека. А тут что?

А тут общество посылает трезвеющему мученику телевизионный, то есть самый современный способ излечения.  Надо только собрать деньги.

…- Отчет о расходах будет подконтролен и нам и вам, уважаемые зрители нашего канала, его можно будет увидеть на сайте фонда, который вы видите сейчас на ваших экранах. В следующем сюжете мы с вами обсудим очень интересную и даже модную тему – неравный брак. Не переключайтесь, реклама пройдет быстро.

Неравный брак. Равенство в гульбе. Способ выжить в благоденствии. Не переключаться! И чтобы всё, как у бабочки: пыль осыплется с крылышек -  лети!

Да бабочка-то смертоносная.

О чём и предупреждает Дмитрий Дарин в своей повести.

Лев АННИНСКИЙ

 

 

СИНДРОМ БАБОЧКИ 

(повесть)

Автор выражает признательность за научное консультирование врачу высшей категории, заведующему отделением новорожденных университетской клинической больницы и отличнику здравоохранения Ольге Паршиковой.

                                                            ГЛАВА 1

 

Беда приходит внезапно – это знает каждый поживший хоть немного человек. Беда приходит не одна – это знает каждый поживший в России. Но к избранным для настоящих страданий беда приходит в какой-то оглушительной тишине. Словно в этот момент лопается со звоном некая струна в небесной арфе и пропадает всё – звуки, запахи, цвет. Мир внезапно становится плоским и черно-белым и только одно буравит мозг от виска до виска – «Ну почему я? За что мне?» Слёзы, истерика, запой – это все потом, когда возвращается звук, цвет и боль. А первый момент беды – всегда глухой, словно человека накрыло лавиной.

Снег обрушился на Варвару Коростылёву с первой фразой врача.

- У вашей девочки, мамаша… да…ярко выраженный… буллезный эпидермолиз. Редкая болезнь…да… неизлечимая, к сожалению.

«Мамаша» - молодая статная женщина, с толстой канатной русой косой, с уверенной красотой не грешившей женщины, глядя на которую и представить невозможно, что к ней могут пристать несчастье или горе, уронила голову на подушку. Васильковые глаза смотрели широко, но почти бессмысленно, так глядят слепые.

- Вы понимаете меня? – Врач подсел ближе к кровати посмотрел на родильницу пристальней.

Варвара едва заметно кивнула, глаза по-прежнему смотрели куда-то сквозь.

- А с моим ребёнком всё хорошо? Я могу на него посмотреть? Взять на ручки?

Повидавший всякого, доктор взял женщину за руку и чуть сжал.

- Сейчас вашу малышку принесут. Но подержать её нельзя – можно только посмотреть.

- Почему? – Взгляд женщины постепенно фокусировался на лице доктора и становился осмысленнее. – Почему нельзя?

Врач отпустил кисть родильницы.

- Это редкая болезнь, мы и сейчас – то не совсем уверены. Но судя по коже…это так называемый «синдром бабочки». Название красивое, а вот заболевание – не очень. Кожа слезает от самого лёгкого прикосновения. Вы понимаете меня?

Доктор мог бы не спрашивать – губы женщины сложились в тонкую линию, зрачки сузились до точек – было ясно, что она само внимание. Первая лавина сошла, появились звуки…, беда стала слышимой и осязаемой.

- Мы полагали сначала, что у плода стрептостафилодермия. Это такой кожный недуг, при котором на теле появляются пузыри. Они лопаются даже от легкого прикосновения. Человек испытывает нестерпимый зуд. Нечто похожее…, но всё-таки, буллезный эпидермолиз…

- Принесите мне девочку… ведь это девочка? «Узи» показало – девочка…, -прошептала женщина.

- Конечно, конечно, - торопливо сказал доктор, снимая очки и массируя глаза. Когда сказать ничего обнадеживающего нельзя, но ничего не говорить тем более нельзя, кто-то перебирает четки, кто-то чешет затылок, очкарики обычно снимают очки и массируют веки. Очень кстати вошла неонатолог, неся запелёнатый кулечек.

- Вот ваша дочурка, мамочка, - сказала врач строго, наклоняясь к Варваре. Она тоже была в очках, но смотрела диссонансом с интонацией по-доброму, даже жалостливо. Наверное, в некоторых профессиях женщинам   очки добавляют строгости не в глазах, а в голосе.

Варвара потянула руки, но врач выпрямилась, отдалив ребенка.

- Нельзя касаться…пока не научитесь правильно ухаживать…

- А что у неё с личиком? Почему такое расцарапанное?

Доктор снова вздохнул и в раздражении снова водрузил очки на мясистый нос. В раздражении на себя – он не должен выказывать никаких эмоций. Хотя и придется снова объяснять, какое горе ждет эту женщину с тем, что должно было составить её счастье.

- Оно не расцарапанное. На всем теле, не только на головке, кожа такая. Это генетическое заболевание. В семье не было такого? Муж не болен сам, или его родители?

Только сейчас Варвара вспомнила о муже.

- Витя… нет, он здоров. У нас все здоровы…, а что с девочкой?

Доктор заметил периферийным зрением, что неонатолог сочувственно посмотрела на него, но переглядываться не стал. Он не мог отвести взгляда от глаз родильницы – теперь они снова распустились свежими васильками с блестками росы. Это были первые слёзы.

- Как назовёте девочку? – спросил он наконец.

- Маша…Мария…, - прошептала женщина. – Она же здорова, правда? Просто личико поцарапалось, да?

«Может, мужу объяснить, без соплей?» - Малодушно подумал доктор и хотел снова снять очки, но одёрнулся.

- Ваша Маша…нет, она не совсем здорова… она совсем нездорова, у неё… ну, диагноз вы сейчас просто не запомните, но могу сказать одно – вам предстоит все силы свои собрать…это очень нелегко, это генетическое заболевание кожи. Кожа – это, как бы сказать…отдельный орган человека, очень непростой, хотя и казалось бы… да… . Наша кожа состоит из разных слоёв, которые соединяются волокнами, которые возникают при контакте белковых…которые состоят из белков, одним словом. Вот у нашей Машеньки генетически обусловлено снижение белка коллагена в этих соединительных цепях…да…в результате сцепление эпидермиса с дермой очень незначительное. Говоря обычными словами – кожа не держится на теле, как у здорового человека.

Доктор вдруг поймал себя на мысли, что хочет сравнить глаза ребёнка с глазами матери – такой теплой синевы он ни у кого никогда не видел. Передались или нет?  Такой васильковый оттенок – такая же редкость, как эта проклятая болезнь – один случай на 50-60 тысяч человек.

- Такой случай встречается один раз на пятьдесят тысяч человек. Мы вот в первый раз…одним словом… это описано как «синдром бабочки» из-за хрупкости кожи, она слезает как пыльца, если бабочку или мотылька сжать в ладони.

Доктор непроизвольно сжал свою ладонь и тут же разжал, словно испугавшись, что там и вправду сидит мотылёк.

- Бабочка…, - прошептала женщина и повернула голову к медсестре. – Маша…бабочка…дайте мне!

Медсестра посмотрела на доктора, тот кивнул.

- Вот, мамаша…не распелёнывать, не целовать, просто подержите минуту…, и я сейчас заберу на перевязку.

Женщина взяла дитя на руки и, больше не двигаясь, смотрела на сморщенное, облезшее личико, на крошечный сжатый ротик, кнопочку носа, смотрела, не как обычно смотрят родильницы, любуясь, а словно запоминая навсегда, перед долгой, может и вечной разлукой.

Доктор только сейчас взглянул на коллегу, дождался понимающего кивка, встал и пошел к выходу. Открыв дверь с табличкой «ГЛАВВРАЧ», он не стал садиться за заваленный бумагами стол, а подошел к окну. Мороз разукрасил стекло чудной узорочью. Через неё было почти не видно скворечника на старой берёзе, любимого предмета для его усталых глаз. В этом скворечнике селились в основном грачи и синицы, хотя по должности и по месту должны были бы заезжать аисты. Для аистов, правда, домик был маловат. Каждую весну доктор смотрел из окна Городского перинатального центра на этот соседний птичий роддом и осознавал, как похоже всё живое на земле. Сейчас скворечник пустовал, да и различить его было сложно. Но зато было видно отражение – как будто природа нанесла амальгаму на подвластную ей сторону стекла.  На доктора смотрел почти лысый мужчина с выдающимся картофельным клубнем носом и сошедшимися морщинами над бровями. Вот кто для чего рождался, а он родился для того, чтобы помогать рождаться другим. И ведь неплохо помогает, но против Бога не попрёшь. Были детки с микроцефалией, с ихтиозом, без конечностей, с хромосомными заболеваниями и разнотипными генетическими пороками – всё было, но буллезный эпидермолиз… . Такое впервые. И каждый раз нужно что-то было говорить родильницам, гасить счастье в глазах этих святых существ… да, до родов – каких угодно стерв, блудниц, дьяволиц, но после этих непостижимых мужскому уму мук – очищенных болью ангелов со святым огнем всемирной любви в глазах. Не у всех хватало этого огня надолго, он видел и глаза матерей, отказывающихся от своих больных детей.  В этих глазах была тёмная пустота, равнодушие, и вместе с тем какая-то усталая злость на всех, и в первую очередь на него.  Когда он говорил такой родильнице о болезни её ребёнка, он чувствовал себя почтальоном с похоронкой. И каждым словом, как скальпелем, отрезал пуповину – но не у тела плода, а у души матери.

 Главный врач провел пальцем по стеклу, будто хотел что-то подрисовать к серебристым кружевам, потом машинально вытер руки друг о друга и, не садясь за стол, нажал кнопку большого, пыльного, но надёжного, еще советской работы селектора. Через несколько минут в дверь постучались.

- Заходите, не заперто, - теперь главврач сел в своё кресло.

В кабинет зашёл молодой – по сравнению с ним слишком молодой – тёмно-русый мужчина выше среднего роста, худощавый, но с явственно видной внутренней силой в движениях. Белый халат был словно накрахмален, как и белая рубашка под ним.

«Пижон», - почти с завистью подумал про себя главврач и одел очки.

- Вызывали, Сергей Николаевич? – весело спросил «пижон» из дверей.

- Приглашали, скорее. Ты проходи, Станислав, садись.

- Как говорилось в одной известной комедии, сесть я всегда успею. Так что я лучше присяду.

Сергей Николаевич махнул рукой, неважно, мол, занимайте место.

- Дело такое. Может, слышал уже. У нас в третьей палате родильница…, - главврач притянул к себе историю болезни, будто не помнил наизусть, - Коростылёва Варвара Акимовна. Редкий случай – у ребенка буллезный эпидермолиз. Не зря у неё беременность так тяжело протекала: тяжелый токсикоз, отслойка плаценты на раннем сроке, - доктор снова заглянул в историю болезни, - в течение антенатального периода делали 11 УЗИ, но этого так не увидишь.

- Что, и у нас «синдром бабочки» теперь? – Уже без всякого веселья спросил Станислав. – А что мать?

- Именно - теперь и у нас. А насчет матери…вот, собственно, я тебя и выз… пригласил. Она в 3-м отделении…, ну да, я говорил уже. Она в курсе, я ей сам уже объяснял. Объяснить объяснил, но до сознания все-таки не довёл – она в себя не пришла ещё. А когда придёт… ну, ты знаешь, Станислав, ей и подруги начнут нашептывать, чтобы отказалась от ребёнка, и медсёстры некоторые…, доброхотки чёртовы. Не знаю, как она поступит, но не хотелось бы, чтобы отказалась.

Главврач забарабанил пальцами по селектору. «Пижон» задачу вопросами старшему собеседнику облегчать не стал, ждал так же молча, без улыбки.

- Так вот. Не знаю уж, к старости что ли сентиментальным становлюсь, но мне не хочется, чтобы эта…Варвара – коса…, кстати, коса у неё действительно, как в сказке, - Сергей Николаевич хотел сказать и про глаза, но не стал отвлекаться, - от своего чада отказывалась, пусть даже больного. А ты у нас доктор опытный, красавец-мужчина, подход найдёшь. Может и напрасно я вообще этот разговор затеял, может, она и не думает отказываться, но так мне спокойней будет… на душе. И, главное, мужа в этом убедить, он наверняка скоро её навестит, если уже не навещает. А ребенка в Москву нужно, тут мы мало можем, болезнь неизлечима, но уход - повязки, мази нужные не найдешь. Слёзы будут, конечно, сопли…, но ты справишься, полагаю.

Станислав обнажил зубы, не уступающие белизной халату и рубашке, и коротко сказал:

- Сделаем, Сергей Николаевич.

- Давай, удачи. В твоём отделении – то порядок? – спросил главврач, хотя знал ответ лучше молодого доктора.

- Мои барышни рожают прям, как по команде! – Снова улыбнулся «пижон». – В волнении, но без осложнений. Тут курьёзный случай был. Заходят в палату двое мужиков – небритые, в свитерах, без халатов, с перегаром. Родильницы галдеть перестали, одеяла натянули и глаза на них испуганно из-под одеяла таращат, ждут, что будет. Один другого спрашивает – а та – из той палаты – точно тёплая? Бабы еще пуще под одеяло залезли и переглядываются в ужасе – думают, умер кто, остывает уже. Потом только выяснилось, что это сантехники о батарее в соседней палате говорили.

- Ну ладно, - усмехнулся Сергей Николаевич. – Сантехникам халаты и бахилы выдавать нужно в обязательном порядке, как это не уследили?

- Уже разобрались, - улыбнулся Станислав уже в дверях, - и с этим разберемся.

Главврач кивнул и в который уже раз открыл медкарту с подписью – Коростылёва В.А. 1989 г. рождения.

 

 

 

 

 

 

 

 

                                                      ГЛАВА 2

- Витёк, может хватит? – коренастый белобрысый мужчина, сидевший напротив за столиком запущенной пивной, отвел свой стакан.

- Хватит, не хватит…  я меру знаю…, а мера, она знаешь какая? – уткнувшись глазами в пластмассовую поверхность стола, едва разжимая губы, зло и почти трезво произнес тот, кого назвали Витёк.

- Да какая бы ни была. Хватит тебе, в рот компот! - Сказал собеседник, но себе в рот отправил спиртное.

- Ты что, Серый, не чокаешься даже? – Витёк отлепил взгляд от стола. Взгляд был такой же пластмассовый. – Похоронил уже Машку? А водку нарочно такую взял?

- Ты чё? Типун тебе на язык и во все места. – Открестился Серый. – Я говорю. пить тебе не надо. Причём здесь Машка? И потом – ты сам просил любую, а другой в ларьке не было. Была только «Маруся». Так что Маша совсем не причём.

Витёк с размаху опрокинул в горло почти полный стакан.

- А кто причём? Кто, я тебя спрашиваю? Я? Варя? Кто?

Хотя в пивной и без них было шумно, посетители начали оглядываться. Серый двумя раскрытыми ладонями показал, что, мол, всё нормально, граждане, продолжаем культурно отдыхать. Учитывая, что они были в непривычных для этой рыгаловки костюмах и даже галстуках, от них  отвернулись. У Витька, правда, костюмчик был штопанный на рукавах и совсем уж скривившиеся ботинки, чем-то уже напоминавшие турецкие туфли со вздёрнутами носами. Он смотрелся здесь органично, а Серому было всё равно.

- Так Бог положил, - неуверенно сказал Серый.

- Бог…, - скривился Витёк, но словами ничего добавлять не стал, добавил водкой в стакан. Серый укоризненно покачал головой.

- Ты хоть воблой заешь. Или капустой, вона осталось еще.

- Нет, Серёг, ну как же так?! И ведь люблю я её!

Серёга хотел было спросить – кого именно – жену или дочь, но благоразумно воздержался.

- Если на руках не носил, то уж не обижал, не бил даже. – Речь шла всё-таки о жене.- Ни одной любовницы, ты знаешь!

Серый кивнул, хотя знал как минимум двоих.

- И вот за что? За что, я спрашиваю, меня… её так угораздило? Проклял нас, что ли кто-то?

Сергей пожал плечами. Сам он был женат дважды, к браку относился честно, но легко. Если бы от него ушла вторая жена, он вскорости женился бы вдругорядь. От каждой у него было по ребенку, дети были шумные, симпатичные, отца любили, поэтому Сергей имел роскошь об отношении к нему их матерей сильно не переживать. Хвалит, пилит – неважно. Главное, что дети ждут – что в первой семье, что в нынешней. Денег он давал, дети накормлены и не болели – а баба и есть баба, что с неё взять. Родила – и на том спасибо. А у Витька…

- Так ты что, всю жизнь так маяться собрался? Что…, - Сергей хотел снова упомянуть Бога, но осёкся, - судьба дала, с тем и живём. Всё-таки ты мужик!

Витёк хмыкнул и снова хотел наполнить стакан, но бутылка выдала несколько последних капель.

- Мужик, мужик…  это вот бабьё любит оценивать – кто мужик, а кто нет. Если пашешь на неё – мужик, если вдруг о чем другом – даже не о другой, а других делах подумал, не говоря уж, о себе – так не мужик, а предатель и трус. Это у них способ управления такой, судейский. А кто их в судьи назначал, спрашивается?

Серый хотел сказать, что матерей в судьи мира назначают их дети, но аллегории были сейчас ни к месту.

- И не говори, Витёк. Но я ж не баба. Я тебе как мужик мужику говорю – питьё не выход. Тут… смириться нужно. Но и не смириться – в смысле руки опускать. Тут нужно волю напрячь, в рот компот! Чтобы первые годы – ты сам говоришь, первые три самые трудные – Варя ни на что, кроме Машки не отвлекалась, обеспечить с запасом. Мать себя уверенно чувствует – ребенок лучше себя чувствует. Вот я к чему.

- Ты не баба, - Витя посмотрел бутылку на свет и положил боком на стол, - ты поп какой-то. Смириться… может, каяться еще?

Сергей вздохнул.

- Да вообще-то… покаяться никогда не мешает. И исповедоваться тоже. Я вот…

- Да что - ты вот?! – Перебил Витёк. – Что ты знаешь? Ты знаешь, что это, когда кожа слезает от любого соприкосновения. Поползала на коленках без пригляда –всё, кровь! Чуть почесалась – кровь! Кожа кусками слезает, как будто линяет…, и ведь плачет Машенька, больно ей. Так больно, что ты представить не можешь! Я не могу, Варя не может, никто не может! Я им обеим в глаза смотреть не могу – потому что сделать ничего не могу. И что – я не мужик? А тут еще с работы попёрли недавно… денег осталось уже…копейки какие-то. А ведь в Москву нужно жену с Машой перевозить, в нашей дыре выходить невозможно. И перед кем же мне каяться? А?! Перед начальником управления – этим мажорным козлом, который наш отдел под сокращение поставил?

Витёк замолчал и уперся взглядом в пустую бутылку, словно хотел её наполнить силой мысли. Сергей уже давно чувствовал себя неуютно за этим разговором, поэтому, когда к ним подошла тощая, как давешняя вобла, уборщица в резиновых перчатках по локоть, сдвинул в её сторону посуду и взглянул на часы.

- Ладно, Вить. Всё образуется, не скисай. А сейчас ехать пора. Дел – в рот компот!

- Куда? В компот? – уже пьяно спросил Витя.

- Говорю же – по делам. Разгар рабочего дня, как – никак. А тебе…, тебе видней, куда.

Уборщица, собирая резиновой рукой то, что было закуской, видела через низкое окно, как один из этих двоих стал ловить такси, второй же, сплюнув, ушел, не дождавшись и не попрощавшись с товарищем.

- «Тоже мне, дружки. Какие же мужики все-таки свиньи – пьют, гадят тут вместе. А как выпивка кончается, так и знать друг друга не знают», - подумала «вобла» в вечном раздражении женщины, наводящей порядок за противоположным полом.

Витёк – для друзей, Витя для начальства и Виктор Леонидович для трёх – и то, уже две недели как бывших, подчинённых, шел быстрым шагом в противополож-ном направлении. Противоположным не по адресу, а по смыслу – от участливого друга Серёги, от сволочного начальства и несчастной семьи. Напиться, чтобы забыться – не удавалось уже дней пять. Тяжелый, опухший от алкоголя мозг все равно медленно ворочал мысли, как ухватистые брёвна на сплаве. И каждое бревно било изнутри комлем в висок.

Вечная русская двоица – «кто виноват» и «что делать» сводилась к простому решению – искать виноватых. И вся сложность, не дававшая напиться до беспамятства, состояла в том, что виноватых нет. Никто в его роду или в Варином не болел ничем подобным, смертных грехов – во всяком случае известных – за душой не держал, так что теория расплаты, предложенная в начале полузапоя тем же Серёгой, не прокатывала. Но кто-то должен был ответить за его горе. За его, за Варино, за Машино…, на кого-то нужно было это всё сбросить.

Виктор завернул за очередной угол и уперся взглядом в небольшую церквушку с зелеными куполами. Может, Бог виноват? Названия церкви Виктор не знал, но подходить к воротам, чтобы прочитать, каким святым она именуется, не стал. Иначе нужно было бы и войти. А с Всевышним вообще лучше разговаривать в чистом сознании. Или это необязательно? Сам Бог был в каком сознании, когда выбрал его с Варей, чтобы дать ребенку такую болезнь? Нет, не болезнь, болезнь – это то, что можно вылечить. А это дефект, это наказание…, но за что, за что? Виктор запахнул пальто – стоять было намного холоднее. Теперь только он вспомнил, что у него была лисья шапка. Где-то он её оставил, может в последней пивной, может в другом месте. Или даже в другой день – вспоминать было больно и бессмысленно. «Вот если бы простудиться до смерти, чтобы просто болеть и ни о чем уже не думать», - провернулась суковатая мыслишка, - «чтобы уже ни за кого не думать. Сколько можно думать за вас всех». Он вспомнил последний разговор с Варей, вернее какой-то отрывок, что-то по поводу того, о чем он, муж и глава семьи думает…или собирается ли он думать, что делать. «А Господь о чем думал? Чтобы Его возненавидел обычный человек, который не сделал Ему ничего плохого?» Какой смысл молиться Богу, если все молитвы попадают в спам? Или это наказание за то, что не молился? Ну, пусть его накажут, гражданина Коростылева, но не маленькую Машу, и не взрослую Варю! Они в чем виноваты? Если грех можно отмолить, вину можно отмолить, то как отмолить невинность?

Виктор стоял, не шевелясь, глядя на патиновые купола.  Его разрывало между желанием плюнуть в сторону креста и осенить себя крестным знамением. Скоро он почти окоченел и только тогда вышел из этого странного равновесия. Виктор наклонился, зачерпнул колючего снега и потер лицо. Облегчения это не принесло, но от Бога отвлекло.   Еще немного постояв, пока снег не потек по небритым щекам, Виктор развернулся и пошел так же бесцельно, но в обратном направлении.

 

        

Комментарии
Добавить комментарий
Татьяна 18 ноября 2017, 15: 20
Татьяна 18 ноября 2017, 15: 20
Представленный фрагмент произведения известного русского поэта и прозаика Дмитрия Дарина захватывает с первых строк! Потрясает глубокое понимание проблемы, которая до настоящего времени замалчивалась. Остаётся только с нетерпением ждать продолжения темы.
5620-74_1.jpg
комментировать
Надежда
Надежда
История, которая трогает. Очень. Потому что живая. И потому что дарит веру в то, что всё обязательно будет хорошо. Искреннюю и правдивую. Именно там и именно так, как, пожалуй, оно и должно случаться. Хотелось бы, чтобы случалось. Без наносного, высокопарного, не к месту сентиментального или не в меру амбициозного. А просто потому, что так - правильно. И честно. И потому, что каждый человек хочет счастья. Особенно тот, кто уже давно и наверняка твердо понял, что его нет. Спасибо за эту историю! И за Любовь - как генетическое лекарство.
комментировать
Виктория
Виктория
После прочтения первых глав мечтала поскорее прочитать книгу. Мечты бывает сбываются. Теперь который день возвращаюсь и перечитываю. Советую сразу прихватить карандаш, мой экземпляр весь в закладках и отметках.
комментировать